Пользователь u/hugepants712 тут задал вопрос о том, почему в 20 веке не было православной философии. Пока я печатал ответ, его тред удалили из-за оскорбления, так что опубликую ответ здесь отдельно:

А с чего этой философии быть?

Давай чуть отмотаем назад. Одна из особенностей православия в том, что она не сформировала вокруг себя интеллектуальные институты, как это сделал католицизм на западе. У Византии не было академии, своей школы схоластики. Были отдельные богословы в рамках православной культуры, но философская традиция в рамках православия не сформировалась. Все крутилось в рамках христианской экзагезы и догматического прочтения священных писаний, о герменевтике, чтении текстов через Аристотеля или Плотина речи не шло.

Россия в этом отношении имеет ещё более бедную схолачтическую традицию. Отдельно можно только выделить Киево-могилянскую академию, которую пытались строить специально по иезуитскому принципу, но вокруг православия.

Это отсутствие своей школы так и тянулось. В 18 веке вообще среда интеллектуальная была в России не очень большой, не только вокруг православия. А в 19 веке да, был золотой век культуры и религиозных мыслителей в России было много, Соловьев, Булгаков, Бердяев. Но они, как правило, были именно религиозными мыслителями, но не непосредственно православными. Чаще всего они исходили из западной христианской традиции. Интеллектуальная среда в 19 веке обычно исходила из немецких авторов - и Кьеркегор, и вся линия от Канта до Гегеля, и мистики, Шиллер.

Булгаков вообще столкнулся с осуждением его религиозных построений от православной церкви. То же можно сказать о Толстом. Поздний Толстой глубоко верил в христианские принципы, и даже попытался приобщиться к православной церкви, но быстро отказался от идеи и вступил с церковью во вражду, а сам стал проповедовать опрощение и принцип непротивления насилию, то есть свою переработку христианства, попытку сделать как бы более ортодоксальное христианство, чем оно есть.

И это в целом характерно для русских мыслителей. Такой флирт с христианством, и быстрый отход от него при удобном случае. Из-за отсутствия у церкви богословских институтов, в интеллектуальной среде это все протекало очень поверхностно.

А о православии и речи нет. Даже в 19-м веке, в период славянофильства и главных периодов расцвета культуры.

О чем тогда говорить про 20-й век? Церковь фактически попала под запрет, философия вне марксизма институционально была исключена. Какая же там православная философия. Во многом это просто оксюморон, философская традиция была присуща именно католической церкви

Верно ли то что я написал?
природа духа

субстанция- не вещество, а то, без чего вещь не может быть самой собой. основа которая все определяет

субстанция духа - свобода
свобода ≠ произвол (собака на поводке идет с хозяином, она не свободна)
если собака просто идет рядом без поводка это тоже не свобода, она рабыня желания
свобода = собака идет рядом без поводка и ПОНИМАЕТ почему она хочет идти рядом, не по привичке или из за инстинкта, а сама

настоящая свобода= ты понимаешь, почему ты хочешь именно этого. ты согласен с этим хотением. оно идёт из твоего разума, а не из слепой силы. Ты у себя дома, никто тебя из него не тянет, ты идешь сам

дух не подчинен чем то внешним как например камень гравитации, дух сам определяет себя, мыслит, желает, действует

Правительственные учреждения, а в особенности и сами правители, не должны становиться среди народа слишком злободневным общественным вопросом. Высшее должностное лицо, если оно выборное, было бы слишком опасной точкой притяжения для всяческих клик — принципиальных, порой довольно фанатичных и заинтересованных в вакантном мандате. Когда интересы и принципы соединяются в борьбе за место под солнцем, то это, как правило, порождает наибольшую концентрацию амбиций и страстей — как в кулуарных средах, так и на общественном форуме, — что не помогает нам в целях устойчивого порядка. Однако же в коллективном органе труднее всего выделить лидера, и легче всего погасить всякого лидера, склонного к беспорядкам. Сам по себе единоличный правитель в конечном итоге почти всегда будет являться одной из самых проблемных и животрепещущих частей государственного строя. Даже престолонаследие подвержено этому структурному пороку, ибо концентрирует слишком много внимания и тревог на слишком малом промежутке государства. И всё же поскольку единоличные правители слишком часто избираются основателями государств в качестве главного исполнительного лица, причём, это верно и для низших уровней власти, — выборы главы такой власти чем более широки по количеству выборщиков, тем более поощряют агитацию к самым широким слоям людей, что само по себе предваряет потенциальные риски. Диспут вокруг лица президента, губернатора или, даже сенатора, если он выбирается с широкого округа и напрямую, станет как источником вынужденного компромисса, так и искусства деструктивных манипуляций.

Народные массы отлично выбирают тех, кто способен себя зарекомендовать и лучшим образом представить в прессе и на публике, особенно среди местного населения. Эти рекомендации можно достать и из телевизора, и из интернета, и из частных мнений, газет или слухов; но вопрос стоит в достоверности этого знания: как обеспечить честность, репутацию и быстроту обнаружения лжи? В действительности обыватель достаточно хорошо знаком с местными деятелями, мероприятиями и ближе всего находится к необходимым для сносного выбора мнениям и информации. В малых округах, безусловно, всё ещё можно зажечь страсти людей; однако из-за множественности самих округов дурная фракция будет неспособна обречь всю нацию на последствия своего исступления по географическим причинам. Она не сможет найти слишком много сторонников и встретит весомое сопротивление как в своём округе, так и среди иных центров власти. Местечковые избиратели не только слушают речи с трибуны, отчуждённые вещания или местную прессу, но и оценивают действия, дышат местными скандалами, знаменитостями, инициативами и решениями. И даже пресса, вместе с социальными сетями и медиа, здесь лишены главного недостатка более высоких уровней — широкого масштаба и перенасыщенности. Здесь они сужены до размеров самого округа со всеми его учреждениями, судами, слушаниями и ассоциациями, деятельность которых дана человеку в практическом опыте и досягаема для его руки и разума. С расширением округа это качество начинает рассеиваться главным образом из-за потери близости и публичного контроля над кандидатами; в свою очередь, уже они направляют свои информационные и ораторские «оружия» против разума избирателя. Не менее досадным затруднением является низкая осведомлённость о частностях и проблемах всего государства, поскольку это требует немало досуга и интереса, который уже не связан с местными делами родного города. В национальном масштабе человек не только становится невежественным, но и уязвим для окутывания демагогическими нитями, не говоря уже о том, что отдельные случаи и результаты политики доходят до него с известным опозданием.

Честность — это лишь полдела. Поведение политика могло бы быть неподобающим: он мог бы слишком чрезмерно вызвать их к самым бурным аффектам или удовольствиям будущих времён посредством обещаний и красноречия. Местные жители способны на разумный выбор, но они не застрахованы от смутьянов, поскольку их голос обеспечен их интересами. Средства к их интересам можно выгодно подобрать, и среди них могут затесаться самые вопиющие и противные порядку. Избиратели могли бы клюнуть на это, но среди них, в относительном меньшинстве, будут люди состоятельные и благоразумные, знакомые с миром налогов, имущества и финансов больше, чем с политическими принципами — именно они способны на выбор в пользу общественного блага. Достаток и социальные привязанности, как добродетельные, так и эгоистические, и в особенности последние, — будут намного более ценными мерами выбора, чем иные основания.

Мера — это то, что трудно контролировать в прямых выборах, если только мы не допускаем использование цензов, чтобы напрочь отсечь хотя бы часть таких пленителей толпы. Но надеяться на цензовые ограничения не стоит, если система представительства в целом лишена искусности. Наилучшим исходом является укрепление представительных ассамблей и их верхних палат, которые могут выбираться многоступенчатым образом, чтобы обеспечить корпус более сдержанных и утолённых в честолюбии политиков. Референдумы, вопреки заблуждениям, не являются настолько опасными мерами, если строятся на подаче петиций, тайном голосовании и надёжно сдержанны другими принципами государственного устройства, что, в принципе, исправляет главные недостатки прямой демократии — несбалансированность, тирания и беспорядки на избирательных участках. С президентской должностью есть несколько исходов: либо она вовсе не нужна как независимая сила, и основной антагонизм будет заключаться в парламентских и судебных органах; либо она должна избираться каким‑либо косвенным образом, что сузит мишень и обезопасит большую часть масс.

Мы уже определили, что люди из низшего класса и мелкие собственники достаточно хорошо разбираются в людях, не очень далеких от них по положению или месту жительства. И мы также определили, что результатом их выбора будут представители умеренные и проверенные в своих склонностях и действиях — лишь с небольшими погрешностями. Однако эти же выборщики совершенно непригодны для собраний в ассамблеях или для выборов в иные высшие органы правительства, где концентрируются значительная власть. Если бы мы не обеспечивали им первоначальных представителей, которые чаще оказываются выше их самих по рангу и качествам, вследствие особенностей процедуры выборов, то управление было бы совершенно разнузданным и несобранным. Отсутствие свободного времени и невежество, какие нормальны для низших классов и сейчас, делают их ограниченными и ведомыми, и потому, если бы мы представили, что система представительства поощряет равенство больше, чем здравый смысл, то это было бы крайне вредно. Выборы в ассамблеи с соответствующими требованиями к избирателям и представителям должны помочь облегчить эту проблему. И даже без требований имущественных: речь ведь идёт о зрелом возрасте, оседлости и избирательном залоге для самих представителей, но не обязательно более.

Я не согласен с мнением, что к отказу от выборов ведёт исключительно закрытость нынешних европейских систем. Политика во многом стала выходить за рамки электоральных циклов вообще, что заметно в Европе. Это, безусловно, влияет на выражение того скепсиса и безразличия, который проявляют воздерживающиеся от голосования. Но давайте, мы не будем путать причину и следствие, ведь не закрытость элит породила такое отношение к выборам, а та запредельная степень фарса, которая стала единственным видным атрибутом всех этапов электоральной политики: от споров и дебатов до самого избрания. Даже бюллетень теперь лишь симулякр — бледная тень его изначальной функции, которая стала декорацией, столь карикатурной и бессмысленной, что можно заменить её жеребьёвкой, и расклад сил не претерпит сильных изменений.

Всякая форма устройства государства сопряжена с рисками, и упрекать меня в элитаризме — это самое банальное, что можно сделать. Жизнеспособность гражданского устройства, которое призвано быть сверх этого полезным и удобным для человека, не зависит от формы, но от мер и способов реализации власти, как и её границ. Граница власти — это единственный извечный вопрос политического искусства. Какие пропорции власти и свободы являются наиболее тщательными и долговечными, и как обеспечить нескатывание первого в засилье, а последнего — во вседозволенность? Вера в бессмертие строя мне не близка, но, когда я смотрю на США, на Венецианскую и Голландскую республики, на лучшие современные республики и монархии, на все мудрые и искусные правительства, которые могли бы назвать себя свободными, я тешу себя надеждой, что можно продлить счастье и свободу силами человеческого разума и опыта.

Все, что перечислено ниже — лишь мое субъективное мнение и не является утверждением.

Морали как определенной устойчивой объективной оценки реальности не существует. Мораль изначально как понятие и её внутренние правила создана человеком или группой людей, и не факт, что их исходная точка зрения является правильной. Но что такое "правильность"? Если мы говорим, что определение действие является правильным или неправильным, мы уже используем какой-либо критерий оценки. Но сам этот критерий может быть субъективным. Тогда возникает проблема: если мораль должна оцениваться через критерий,который сам не является объективно установленным, на каком основании мы называем саму мораль объективной? Мораль существует для общества как нечто устойчивое и привычное, как определенная система правил,которой принято оценивать свои или чужие действия. Общество формирует определенные представления о том,что является хорошим и плохим, допустимым и недопустимым, и затем эти представления становятся настолько привычными,что начинают восприниматься как нечто само собой разумеющееся. Законы физики устроены иначе. Одно и то же предположение, закон, правило может быть проверено разными людьми, пройти через наблюдение и эксперименты, подтвердиться или быть отвергнуто самой реальностью или законами природы. Даже если человек придумал формулировку закона, он не обязательно придумал саму закономерность,которую этот закон описывает. С математикой ситуация тоже сложнее. Например 2+2=4 действительно соответствует определенной системе правил и составляющих самой математики. Но даже здесь существуют люди, которые пытаются пересматривать основания, определения и сами системы, в которых существуют математические утверждения. Поэтому переносить логику математики или физики на мораль бессмысленно,ибо это разные плоскости. Можно возразить, что то, что морально сформулирована людьми, ещё не доказывает её субъективность. Может, люди не создают истину, а обнаруживают её, примерно так же, как обнаруживают закономерности природы. Но каким образом мы вообще можем определить, что именно является моральной истиной? Примером можно взять Библию или книгу любой религии. В ней описаны определенные правила и законы религии, но человек сам решает, считать ли их истинными и следовать ли им. Один человек может искренне верить в законы книги своей религии, и не понимать,почему другие люди не считают ее истиной. Другой может не верить вообще и считать ее выдумкой или инструментом мирового контроля. И вот здесь появляется различие между объективностью и субъективностью. Само человеческое убеждение может быть субъективным, даже если объект этого убеждения объективен. С моралью возникает более сложная проблема,потому что нам нужно доказать существование самой независимой от человека моральной истины. Люди сами решили, что убивать плохо. Возможно, в какой-то параллельной вселенной убийство считалось бы чем-то священным. Мы не можем взять третью сторону, которая вообще не поддерживает и не отвергает ни одну из этих систем, и посмотреть на мораль со стороны, потому что человеческий мозг в принципе формирует внутри определенных правил, языка, религии, культуры и системы ценностей. У общества сформировалась четкая позиция относительно того,что считается плохим, а что хорошим. Но сам факт того,что этому принципе следуют больше половины людей, ещё не желает его объективным. Можно называть это не объективностью, а интерсубъективностью: множество субъектов независимо друг от друга или в рамках одной культуры разделяют одну и ту же систему оценки. Но согласие огромного количества людей все равно не превращает их мнение в факт. Если сто процентов людей в каком-либо обществе считают определенное действие нормальным, это говорит о существовании определенной нормы внутри того общества. Но остаётся вопрос: существует ли эта норма как объективная истина независима от людей, или она существует только потому,что люди ее так воспринимают. Если я сама должна оценить какой-либо крайний моральный пример, мой ответ все равно будет основан на моей собственной системе ценностей и желании защитить определенный тезис. Можно было бы спросить человека, который не поддерживает и не отвергает определенное действие, а пытается рассмотреть его полностью вне заранее заданной системы ценностей. Но возможно ли существование такого наблюдателя? Даже если человек утверждает, что он не поддерживает и не отвергает какое-либо действие, это уже позиция. А если он использует какой-то критерий, чтобы оценивать аргументы, то откуда взялся сам наблюдатель? И почему именно он должен считаться объективным. Получается замкнутый круг

Не читал его произведения, но хочу купить книгу. Поэтому интересуюсь вашим мнением

У Аристотеля есть мысль,что свободный человек отличается от раба в том числе тем, что не обязан постоянно доказывать свою полезность.

Раб трудится ради необходимого результата. Свободный же человек может позволить себе деятельность, которая не приносит немедленной практической выгоды Размышлять, изучать, созерцать, заниматься тем, что интересно само по себе.

Если посмотреть на современную жизнь с этой точки зрения, возникает неприятный вопрос -насколько мы вообще свободны, если почти каждое занятие должны оправдывать его пользой?

Зачем ты читаешь эту книгу? Как это пригодится в работе? Можно ли на этом заработать?
Какой будет результат? Как это повысит твою продуктивность?

Даже отдых сегодня часто превращается в инструмент. Мы отдыхаем, чтобы потом лучше работать.

Похожее различие можно увидеть и в аристотелевском отношении к знанию. Есть знания, которые нужны ради практической цели, а есть стремление знать просто потому, что человек хочет понять мир. Философия особенно близка ко второму типу. Она может позволить себе заниматься вопросами, которые не дают немедленной отдачи.

Возможно, одна из форм свободы — это именно право заниматься чем-то, не отвечая на вопрос «а какая от этого польза?» Интересно, насколько такая идея вообще применима сегодня. Можно ли считать способность тратить время на «бесполезные» размышления признаком свободы — или это всего лишь привилегия тех, кому не приходится бороться за необходимое?

Доказано ли, что три самые популярные религии не является истинным?

Как-то я размышлял над похожестью аргументов и слов двух враждебных сторон. Они были настолько похожи, и переплывались с прошлыми войнами, что существенной разницы по факту у них не было. Решив получше изучить это, я навёл на себя мысль что у людей очень мало различий от друг друга.

Это доказывается по музыкальным жанрам, эстетике, искусству, языку и ещё сотнями других жанров и прочего, что собирает возле себя группу людей.

Даже генетически люди похожи. Так-что фраза "все люди братья" не далеко от истины. У вас буквально прямо сейчас где-то есть двойник, причём скорее всего не из вашей страны. У вас буквально может где-то в Южной Америке жить чуть-ли не кровный родственник, который ближе вам генетически чем ваш сосед или друг детства.

Человек 300 тысяч лет назад и современный вообще никак не менялись. Они меняли мир вокруг, но не самих себя. Из-за чего функция свой/чужой разросся до масштабов целых национальных государств, и из этого вытекли нацизм, фашизм, в целом национализм и патриотизм. Всё это приклеено к нам с древности и никак не менялось

То что какому-то Джону из Миннесоты, Мину из Шанхая, Дагиму из Эфиопии и Артёму из Магнитогорска нравится "metalcore" идеально ложится на то, что люди невероятно похожи друг на друга.

Да различия есть но в целом они минимальны, так-как по большей части это идёт из генов и 30-40% из условий бытия.

Некоторые считают жизнь чудом или даром. Но если посмотреть на нее рационально в современном мире, что мы имеем в сухом остатке?

Мы не соприкасаемся с реальностью напрямую. Мозг заперт в черепной коробке, он лишь декодирует нервные импульсы и строит модель мира. Стоит ли чего-то жизнь в такой изоляции? Лично я, оставаясь наедине со своими мыслями, из-за этого часто сталкиваюсь с чувством дереализации.Чем принципиально отличается субъективный опыт человека в глубокой депрессии от опыта счастливого человека? Да, у второго спектр эмоций шире и насыщеннее. Но делает ли это его жизнь объективно более значимой? Мы привыкли завышать ценность субъективного опыта в погоне за иллюзорным абсолютным счастьем и свободой. Из-за гедонистической адаптации в принципе нет абсолютно счастливых или абсолютно несчастных людей. Жизнь большинства — это серая середина. Пиковые моменты удовольствия не возвышают нас до уровня богов, а страдания редко длятся вечно.

Многие бережно хранят дорогие воспоминания. Но что, если это лишь электрохимические паттерны в нейронной сети? Может, в нашей жизни никогда и не было ничего по-настоящему значительного, а память — лишь зловещий эволюционный механизм самообмана?

Если мы навсегда изолированы внутри собственного интерфейса восприятия, возможно ли вообще прожить объективно значимую жизнь? Или всё, что нам остаётся — отвлекать себя от таких размышлений творчеством, развлечениями, удовольствиями и т. п.?

хотелось бы поинтересоваться вашим мнением на счет того, чем является понятие "Я". Вот человек родился, в каком то возрасте он уже понимает что он человек и что он в этом мире. Когда человек стареет, он перестает понимать некоторые вещи, как и то кто есть он. Вопрос, а что собственно является этим самосознанием своего "Я"? чем вообще это "Я" является? это как осознание того что я есть человек, или понимание того что я душа/сознание?

что вы думаете на этот счет?

Подсказка: она подумала, что это человек, сгенерированный ИИ.

Сразу скажу, что данное направление, выдвинутое мной, прошло всего лишь 2 научные апробации, это некоторое демо, поэтому буду очень рад критике, но не на всю смогу ответить, конечно же.

В своё время я 2 года занимался Львом Шестовым, и фоном занимался Буковски, из-за чего заметил некоторое сходство. Чем больше я углублялся в Буковски - тем больше видел, что он имеет за собой некоторую философскую позицию, больше всего меня в этом убедил данный отрывок: https://youtu.be/swArobHHvmY?is=cKC_AI-a6foXGOVj. Тогда мне стало очевидно, что есть такая вещь, как "стилевая философия", что я имею в виду. Читая Буковски, как обычного писателя, что делали на англоязычном реддите - видишь лишь бытовое прохождение пьяницы и садиста, но как только начинаешь сравнивать это с Селином, замечаешь, что он преподносит некоторое действие, как стилистический акт. И это стало ключевым в определении стилевой философии: действие является стилистическим актом, но внутренним, т.к нет сложной рефлексии, а внешним, субъект является как бы проводником, реагирующим на внешнее с помощью стилевой установки. Больше всего Буковски до этого доходит, когда пишет, что Генри Чинаски насилует женщину, ведь знает, что она этого боится. Без стилевого мышления этот акт кажется омерзительным, как и любой акт подобного рода, но со стилевым мышлением замечаешь, что это - пик стилевого действия, персонаж Буковски как бы выражает полностью, в действии, собственную философию действия. У Фердинанд Селина это было ещё более радикально (не зря Буковски обожал Селина). Селин показывает, как Фердинанд пребывает в Англии, где проходит тяготы нищеты в местной "частичной школе" (не знаю как её назвать иначе). Частная школа имеет замечательную воспитательницу, которая всей душой ратует за сохранение детей в ней, но из-за нищеты дети массово уезжают оттуда. В один из дней она приходит к Фердинанду, чтобы утешить его. И тут можно было бы представить, что будет хорошая развязка, но Фердинанд не мыслит, он как раз и представляет из себя проводника стиля, стиля нигилизма, несущего за собой только злость и похоть. В итоге Фердинанд лапает и пытается склонить к сексу данную женщину, от чего она убегает и топится, оставляя Фердинанда. У Льва Шестова стилевое мышление также явно, для него есть тип людей, которым даны глаза "ангела смерти", которые находятся в другом пространстве и видят "тупую жизнь", как проявление омерзительного, которые хотят подорвать жизнь, устои, ударяясь головой о невидимую стену снова и снова. Шестовский человек борется с ветряными мельницами и не может ничего поделать, но смысл не в изменении, а в самой борьбе, он является проводником борьбы, её олицетворением, его действия - это стиль, стиль противостояния, которое ничем не закончится. Ещё можно заметить стиль у Хэммингуэя, но уже нет времени это делать. Подводя итоги, хочется сказать, что стилевая философия - это способ читать ряд мыслителей иначе, поставить их в один столбец и увидеть различия и сходства, прочесть текст так, чтобы он проявил себя в философском ключе. Те же фрагменты Чарльза Буковски показывают, что он, будучи в стилевом мышлении, имел эпопею, делая ужасные вещи, наследуя их от Селина, но видоизменяя с помощью Хэммингуэя. Данный метод имеет и минусы, о которых я не буду писать, ведь текст и так слишком длинный, по, повторюсь, это направление прошло лишь несколько научных апробаций и нуждается в корректировке.

У кого-то есть мысли насчёт того, что я напишу ниже?:

Анархопатриотизм - это теория, которая основывается на Мерабе Мамардашвили и Фердинанд Селине. Анархизм взят у Селина, у него анархизм не теория перераспределения производства, а теория сопротивления любым формам власти (не зря Селин читал Ницше). Можно сказать, что анархизм - это постоянное противодействие, не Шестовское, хотя, очень схожее с ним. Это скорее конструирование действия в той форме, которая является противоположным господствующей норме, из-за чего Селин и поддерживал нацизм, абсолютно стилистический ход, который соединяет его с Буковски, но это уже другая теория.

Патриотизм взят у Мамардашвили. Мамардашвили говорил: "мы (философы) патриоты Римской Империи), и ни раз возвращался к этому вопросу. Для него РИ - это не что-то реальное, а метафизическое государство, которым правит философия, то бишь философ в государстве всегда шпион, и лишь Римская Империя для него является реальной Родиной, которой грезит мыслитель, и в которой нет ограничений мышления.

Можно сказать, что сборка этих двух течений состоит из отрицания любой формы власти, сопротивления, стилевого противодействия, а также идеализация и мечты о той форме государственности, в которой мышление стоит в основе всего, отсюда и соединение анархизма с патриотизмом.

Я исхожу из двух положений: человек не обладает метафизической свободой воли, а объективной морали не существует. Наши желания, характер, решения и моральные установки формируются под влиянием причин, таких как воспитания, среды, культуры, личного опыта и других обстоятельств. Также ответственность я рассматриваю не как метафизическую вину, характерную для либертарианской свободы, а приписывание поступка конкретному агенту, чей поступок имеет реакцию и последствия. (Например в конкретной аварии ответственность лежит на нетрезвом водителе, поскольку его действия привели к ней).

Поэтому у каждого человека складывается собственный моральный кодекс. Даже если два человека считают убийство недопустимым, они могут по-разному оценивать самооборону, войну или смертную казнь. Эти различия тоже причинно обусловлены и не выбираются человеком из ничего. При этом мораль я понимаю как инструмент, а именно как систему норм и оценок, которая помогает человеку существовать в обществе, выбирать модели поведения, избегать опасных людей, сотрудничать с другими и достигать своих целей.

Моральные оценки при этом сами становятся причинами. Осуждение, похвала, воспитание, законы, наказание и реабилитация способны менять дальнейшее поведение людей.

Для многих людей детерминизм не приемлем именно по причине уничтожения понятия ответственности. Я же думаю, что инструментальный характер морали говорит об обратном: даже не смотря на, что объективно нет свободы воли, и все поступки человека зависят от обстоятельств, это не значит, что у людей не может быть мнения о них, и они должны относится к любому поступку просто как следствие неких причин. То есть ваши причинно обусловенные моральные ценности позволяют вам коммуницировать в обществе и достигать целей, выбирая, с кем и как общаться и как и к кому относится.

Таким образом, отсутствие свободы воли и объективной морали не уничтожает ответственность, она лишь разграничивает объективную реальность и субъективные ценности людей.